Сибирские казаки на российско-китайской границе

А. Невесов. Иртышский казак "Сибирские вопросы" (1912, № 18): "Иртышский казак относится к переселенцу с трудноскрываемым пренебрежением, и этому есть основание. Переселенец в своей массе, из поколенья в поколенье угнетаемый тяжёлой думой о земле, нечистоплотен и неприхотлив на еду. Даже и здесь, в Сибири, он не может сразу отстать от вековых привычек: та же тёмная низкая хата, тот же грязный безалаберный двор. Жилища казака и бедняка переселенца (а таких большинство) несравнимы. Если крестьянскую землянку со всеми атрибутами перенести в посёлок, она не найдёт в нём места, кроме как на задах, у пригонов, где раскиданы такие землянки джатаков. Казачий дом — из плохого, да из дерева, и с тёсовой крышей. Не хватило сил на тёс — стоит без крыши. После каждого ливня баба терпеливо счерпывает воду с потолка, но ей и на ум не придёт понудить мужа сделать крышу из дёрна или соломы, потому что это выйдет «по–крестьянски», а сделать по–крестьянски — значит впасть в дурной тон. Внутри дом казака среднего достатка обставлен с тем мещанским комфортом, что целиком пришёл из города; обои, русского изделья простеночные зеркала, столы, покрытые филейной вязью, дешёвые, но яркие картины, на окнах - тюлевые шторы. Все покупное, «магазинское». В этом особенный шик. Так мудрено ли, что в глазах казака «сиволапый» мужик с его крючковатыми, отёкшими в труде, руками, с его всклокоченной головой, в его сермяжном одеянии - существо чуть ли не низшего порядка! Жизнь не научила казака уважать труд. Он веками воспитывался на труде подневольном, всегда считал его ярмом и постепенно вырабатывал идеал - освобождение от труда. Здесь необходимо оговориться, что нужно различать казака коренного, плод того генеалогического дерева, корни которого уходят вглубь старины, вглубь времени первого заселения Иртышской линии, и казака приписного, пришедшего далеко позднее, когда уже и коренной казак зажил более или менее осёдло. Приписные, эти потомственные земледельцы, принесли с собой свои старые привычки, и на просторном наделе только развили их. Посёлок приписных всегда можно узнать по характерной для зажиточного крестьянина основательности в постройке хлевов и амбаров, по кучам соломы и ещё не тронутым скирдам. Коренной казак, потомок чуть ли не ермаковской вольницы, как тип дольше всего сохранился вдоль по Иртышу. Казачье население с его оригинальным жизненным строем теперь резко вклинивается в более или менее однородную массу пришлого люда и, чем плотней и мощнее делается эта масса, тем сильнее она давит на экономически подгнивший клин. Как жил казак в недалёком прошлом, как воспитывала его жизнь Под словом казак обычно принято подразумевать что–то крайне свободное, безудержно–разгульное. Но видел ли сибирский казак настоящую волю? Следует оглянуться назад. Иртышское казачество зародилось искусственно, по воле правительства. Правительство нашло необходимым прорезать степь живой стеной, и вот в самом сердце враждебной страны, как этапы будущей колонизации, возводятся одиночные крепостцы. Посаженный в них гарнизон живёт тревожной бивуачной жизнью. На такую жизнь были способны люди, не знавшие семьи; а если кто был вырван из семьи, тот скоро забывал о ней: всё замыкалось узким кругом — казарма и набег. Такая жизнь ни в чем не походила на жизнь в Запорожской Сечи. В Сечь шли люди своей волей, на Иртыш гнало начальство. Там, непременное условие для вступления, отречение от женщины, было столько же признаком «лыцарства», сколько и вызывалось необходимостью: здесь одиночество было вынуждено. Там женщину из опасения соблазна гнали; здесь искали её, искали усиленно: делали набеги в степь за киргизками, в лучшем случае выменивали девочек и, вырастивши, обращали их в жёны. Русская женщина была редкостью, но если она и попадала в крепость, то опять–таки не по своей воле: на Иртыш вели ссыльных. Одним словом, там — полная воля, здесь — тесный круг обязанностей, там — добровольное подчинение личности уставу корпорации, здесь — подчинение за страх. Жизнь казака протекала среди беспрерывных тревог. Неугомонный степняк требовал напряжённого бодрствования. При необычайной лёгкости передвижения, киргизские шайки в любой момент являлись в любом месте. Предупреждающие набеги степняков, сторожевая и разведочная служба поглощала большую часть времени и была главным занятием казака. Нередки были и ответные карательные набеги в Степь, которые вносили много оживления в серую жизнь. Позднее, когда в Степи стало тише, казак постепенно обзавёлся семьёй и домом. Но мог ли выработаться из него хозяин, когда он по–прежнему не принадлежал себе? По–прежнему он должен был нести разведочную службу, строить и поддерживать в исправности тысячевёрстную засеку, справлять казённую пашню и покос, добывать соль, поднимать тяжёлые дощаники вверх по реке. Даже если у кого и была наклонность к земледельческому труду, она глохла навсегда. Бивуачная жизнь наложила столь крепкое клеймо, что и до сих оно не стёрлось окончательно. После того как обессилевший степняк сложил оружие и надобность в казаке, пограничном стороже, миновала, крепостцы, редуты и форпосты понемногу приняли вид обыкновенных осёдлых пунктов, но часто наружно; по духу население их оставалось прежним. Постоянный опекун казака, начальство, в стремлении перевести его с казённого жалованья на свободный заработок делало не раз попытку насильственной прививки земледелия. Выписывали из России волов, необходимый инвентарь и приказывали запахивать по столько–то десятин. Ослушников не находилось: на этот счёт было строго. Но что это была за пашня! Оберегая свою шкуру, казак вёл дело так, что прямого ослушания не высказывал, и, однако, спустя несколько лет обязательная запашка отменялась как не достигшая намеченной цели. Соседство кочевника–скотовода оказало свое влияние, и хозяйство казака в основе своей приняло характер скотоводчески–скотопромышленный. Но трудно сказать, привилось ли бы и оно, если бы обстоятельства не отвечали полностью тем требованиям, какие казак предъявлял вообще труду. Искусно пользуясь создавшейся обстановкой, целиком вытекавшей из непосредственного соседства покорителя и покорённого, казак устроился не хуже помещика–крепостника. Весь беспокойный чёрный труд в своём хозяйстве он взвалил на киргиза: киргиз - и работник, и пастух, и ответственный приказчик, от которого хозяин изредка благоволит принять доклад. Приобрести и умножить стадо не представляло особенных трудностей. Достаточно разорённый обрушившимися на него обстоятельствами и уже достаточно вкусивший от денежного хозяйства, степняк впадал всё в большую и большую экономическую зависимость от казака и часто сам искал его поддержки, хотя она и обходилась ему не дёшево. Среди холодной, голодной зимы он смиренно шёл к линейскому тамыру за рублём. Казак давал охотно. Большое значение в казачьем хозяйстве имели промыслы извозный и рыболовный. Но, год за годом, условия жизни менялись, и чем дальше, тем быстрей и ощутительнее. Единственным и вполне естественным выходом из создавшегося положения было земледелие. Но не легко было игнорировать веками воспитанное отвращение к труду. Правда, семья за семьей, станичники тянулись в поле, но пашня эта ничем не отличалась от принудительной казённой. Пахали как бы между делом, намеренно небрежно, и серьёзного значения такому занятию не придавали. Но, не касаясь земледелия, необходимо констатировать, что вообще хозяйство коренного казака велось, и кое–где ведётся и теперь, при условиях, чуть ли не полностью исключающих прогресс. Фактическим хозяином в мало–мальски зажиточном казачьем дворе являлся киргиз".